11 сентября и свобода в Америке

Роджер Розенблатт,
профессор английского языка и литературы Лонг-Айленского университета,
эссеист журнала "Тайм", автор книги "На чем мы стоим: 30 причин любить нашу страну".

Я пишу это эссе примерно за месяц до первой годовщины 11 сентября в том же тихом городке на Лонг-Айленде (шт. Нью-Йорк), где я наблюдал за атаками по телевизору. И я пытаюсь отчитаться о работе мысли, начиная с того ужасного дня, и о результатах этой мыслительной работы, как-то связанной с патриотизмом и путями, по которым странствует разум в свободной стране. Патриотизм в Америке, как в любой другой подлинной демократии, нестабилен и проявляется более тонко, чем в странах, где мышление граждан контролируется жестче. Любовь к стране здесь сегодня экспансивна и сильна, а завтра – сдержана и смешана с критикой. Она одновременно рассудительна и сентиментальна, потому что одна из самых ценных и в то же время опасных черт свободы заключается в том, что разум предоставлен самому себе.

В последние дни лета мой городок выглядит почти так же, как она выглядел незадолго до 11 сентября, особенно в будние дни, когда приток отдыхающих иссякает, а теплоходы оставляют залив чайкам. На сваях собираются стаи больших бакланов. По болотам вышагивают белые цапли. Небо большую часть времени подернуто туманно-голубым маревом. Ветер приводит в движение верхние ветки деревьев, которые в эти дни раньше темнеют и говорят о приближении нового времени года. Если вы утром спросите любого из моих соседей, как он себя чувствует сегодня, он скажет: "Великолепно", хотя после прошлогодних убийств все знают, что вся эта безмятежность может внезапно исчезнуть.

Произойти может все что угодно. Так говорила героиня из пьесы Джона Гуара Лиди Бриз. Это ощущение порой выражается радостно – например, когда кто-то покупает лотерейный билет, но чаще всего оно переплетено с горечью, ибо является результатом драматического столкновения с реальностью, которое заставляет вас думать о том, что никто не волен управлять своей жизнью. Произойти может все, что угодно – рак, автомобильная авария, самолетный таран высотного здания.

Итак, после 11 сентября все изменилось, включая патриотизм. Будучи вольным делать то, что ему угодно, американский разум совершил за это время больше витков больше, чем в любой другой период времени на моей памяти. Нам и ранее приходилось иметь дело с яркими спазматическими проявлениями патриотизма во время войн за гражданские права и в 1960-е годы, особенно в контексте Вьетнама, но никогда в таком объеме, как в прошлом году. Крайности мысли, а, может быть, и страсти стали еще более отчетливо выраженными, а оттенки мыслей, мысли внутри мыслей, более тонкими. Кроме того, поскольку после 11 сентября новых нападений на страну не было, мышление американцев, не привыкшее вплотную заниматься общими вопросами положения дел в стране, естественным образом соскальзывало на семью, собаку, кухню – на все то, из чего складывается повседневная жизнь в Америке.

Сразу после атак патриотизм одновременно вооружался и облачался в одеяния печали. Для большинства из нас гнев и горе соединились воедино, и одна эмоция вдохновляла другую. Так и должно быть, когда на тебя открыто нападают. Я со своего пасторального "насеста" наблюдал за своим народом, за своим пострадавшим городом и хотел нанести беспощадный ответный удар – не столько из мести, хотя это чувство было во мне сильно, сколько чтобы защитить себя, свою страну, свой дом.

На протяжении многих дней все взирали на трупы, извлекаемые из-под руин, взволнованные лица жен, мужей, родителей. Мы узнавали, что среди погибших есть наши близкие, друзья и знакомые. Мы присутствовали на похоронах. Жених подруги моей дочери погиб, потому что он работал продавцом в одной из башен Центра международной торговли. На его похоронах собралось более тысячи человек, почти все – молодежь в возрасте двадцати с небольшим лет. Все были охвачены одним настроением: произойти может все, что угодно... Час за часом мы наблюдали картины того, как люди пробиваются через непроницаемые клубы дыма и пыли. Мертвые пожарники. Мертвые полицейские. Отец, ребенок которого пропал без вести, грезил надеждой, что тот блуждает по городу в состоянии шока.

Вскоре к гневу и печали прибавилось нечто более спокойное и взвешенное. Каждый начал ценить качество, которое обычно не приписывалось американцам, – особое чувство собственного достоинства. Во время героических и не прекращающихся ни на минуту спасательных работ мы стали свидетелями проявления чувства собственного достоинства людьми, делающими свою работу, чувства, которые испытывали люди просто при совершении своей работы. Это было чувство собственного достоинства самого обычного человека – старый идеал, воскрешенный ужасным событием, но скрытно живший в Америке всегда. Вспомним "Человека с мотыгой" в XIX веке и "Солдат Джо" в XX веке. Но сочувствие, которое делающие свое дело люди проявляли друг к другу, сочувствие, проявленное большинством американцев в то время, вскрыло и более глубокую форму достоинства как такового. Это было обостренное чувство ценности и достоинства жизни, которая возникала в буквальном смысле слова из пепла. Никто из тех, кто видел, как спасатели снимают свои каски и расступаются, образуя коридор для выноса завернутых во флаги тел, и почувствовал торжественность момента, никогда не забудет этого.

Однако, углубляясь, патриотические умонастроения приобретали ноту бдительности по отношению к происходящим событиям. Люди реагировали на правительственные решения сообразно тому, как они воспринимали свою страну с политической и исторической точек зрения. Когда были совершены атаки, лишь те, кто всегда пытается соригинальничать, повернулись спиной к терпящей бедствие стране. Но вскоре после этого, когда Министерство юстиции и другие начали говорить о военных трибуналах, вмешательстве в конфиденциальные отношения между адвокатом и клиентом и задержании подозреваемых без обвинений или улик, многие американцы задумались и сказали: "Эй, не так быстро!" Это было произнесено дважды, когда выяснилось, что в результате вступления в силу Закона "Патриот Соединенных Штатов", принятого Конгрессом и подписанного Президентом Бушем в октябре 2001 года, ФБР начало рыскать по библиотекам, проверяя, что читают люди. Мне кажется, что гибель всякой цивилизации начиналась с того, что люди, наделенные властью, принимались проверять, что читают другие люди.

Патриотизм диктовал проявления нелояльности к подобным событиям. Один из уникальных разумных компонентов нашей страны заключается в том, что нелояльность встроена в ее систему – нелояльность по отношению не к принципам, а к лидерам. Всякий раз, когда мы обнаруживаем, что наши лидеры отклоняются от принципов, мы с воодушевлением хотим – да и обязаны – низвергнуть их.

Начались и другие разговоры "против шерсти". Кое-кто утверждал, что мы были правы в нашей войне против "Аль-Кайды", потому что Бог был на нашей стороне. Кстати говоря, именно так думал и Мохаммад Атта – один из террористов, захвативших те самые самолеты. Бог был на стороне талибов, именно поэтому им и удалось преуспеть в своей миссии. Лидер Талибана Мохаммад Омар, наверное, сам удивлялся, насколько близок он был к Богу. 11 сентября Бог был на его стороне. Несколькими неделями позже, когда пал Кандагар, мулла, наверное, отправился на поиски более компетентного божества.

"Фанатик, – говорил герой Финли Питера Данна г-н Дули, – это человек, который делает то, что, по его мнению, сделал бы Господь, если бы Он знал сложившиеся обстоятельства" ¹ Первопричина отделения нами церкви и государства заключалась не только в том, чтобы предотвратить появление государственной религии, но и в том, чтобы предотвратить последствия государственной религии, наиболее убийственным из которых является предположение о том, что Бог – на нашей стороне. Разумеется, все хотели бы думать, что Бог – на их стороне, потому что террористы неправы, а мы – правы, и любое достойное себя божество было бы способно понять это. Но для страны было бы гораздо лучше и здоровее не притворяться, что мы знаем, на чьей стороне Бог. Америка – это наиболее религиозная страна в промышленно развитом мире, и причина этого может заключаться в том, что мы относимся к религии скорее как к частной собственности.

Таким образом, патриотизм стал внимательнее прислушиваться к самому себе, к своим собственным тревожным проявлениям. В октябре и ноябре легко было видеть в каждом мусульманине потенциального террориста, которого, конечно, пока еще не следовало помещать в лагеря для интернированных лиц, но за которым, безусловно, следовало бы вести слежку. Хорошо, что случаев публичного преследования было очень немного. Президент Буш поступил совершенно верно, когда сразу же напомнил нам, что американцы арабского происхождения, конечно же, являются американцами. Плохо, что мы начали мыслить категорично. В обиход вошел эвфемизм "расовое профилирование". Насколько это согласовывалось с понятием патриотизма? Наша страна состояла из тех, кого мы пустили к себе, и некоторые из тех, кого пригласили, хотели нас убить. В самом ли деле мы имели это в виду, когда утверждали, что чтим все традиции и веры? Мы – как это уже бывало в прошлом – осознали, какие опасности несет в себе политика "открытых дверей" – мы, благодарные продукты той самой политики "открытых дверей".

Эти и другие мысли не были формализованы или упорядочены; они просто возникли, когда того потребовал случай. Американское мышление всегда одинаково – и по отношению к патриотизму, и по отношению к какому-либо кандидату на политическую должность, пиву или мороженому. Оно следует общему течению, оно само есть общее течение. Вдобавок ко всему страна начала насмехаться над самой собой – телевизионные комики высмеивали странные президентские устные высказывания, сам Президент заявил: "Они меня неправильно поняли", страна застряла в бесконечном и преднамеренном балансировании между уважением и высмеиванием, между позицией, сводящейся к тому, чтобы все воспринимать всерьез, и позицией, сводящейся к тому, чтобы, наоборот, ничего не воспринимать всерьез, вплоть до анекдотов об Усаме бин Ладене. Если напрячь свои извилины и поразмыслить об этом (но кто этим занимался?), стало бы понятно, что самовысмеивание тоже является частью патриотизма, а хохот – своего рода проявлением свободы слова.

Следует также учитывать и американскую тенденцию плыть по течению. Даже в чрезвычайных, сопряженных с опасностями ситуациях разум находит дорогу к выходу, быть может, потому что жизнь – вообще достаточно хорошая штука, чтобы позволить такие "дрейфы", или потому что мечтание является одной из наших национальных традиций; сама наша страна начиналась с мечты. Люди в других странах полагают, что раз мы – нация, способная к созиданию, мы также нация, которая "хочет созидать", но нам лучше знать. Вопреки своей репутации, американцы гораздо больше склонны к отвлеченным умственным "фланированиям", чем о нас привыкли думать. Все наши литературные герои были большими "фланерами" – Гак, Холден, Рип, ² и некоторые реальные люди, такие как Джефферсон, Франклин и Эдисон. Мы живем где-то за пределами нашей планеты в той же степени, в которой мы живем на ней. Когда я был еще ребенком, учитель частенько ловил меня на том, что я бесцельно глазел в окно, и задавал мне резкий, но вполне предсказуемый вопрос: "Роджер, не хотел бы ты воссоединяться с группой?" Мысленно я отвечал ему: "Не очень".

С нашими "дрейфами" было связано и наше желание быть посторонними наблюдателями – даже после 11 сентября, когда мы поняли, что мы должны сплотиться. Но наш исторический темперамент позволяет нам сплачиваться лишь на определенное время. Затем мы расходимся в разные стороны. Одно из странных обаяний нашей страны заключается в том, что большинство из нас не только не ощущает себя "здесь и теперь"; едва ли мы знаем кого-то, кто думает о себе исключительно в терминах сиюминутных событий. Если верить кандидатам в президенты, нога никого из них никогда не ступала в Вашингтон. Можно подумать, что бывшие конгрессмены и сенаторы кружили вокруг города по кольцевой автодороге, собирая голоса избирателей прямо из своих автомобилей. Вашингтон известен как город "своих людей". Чтобы быть "своим" во властных структурах – как подразумевает сам термин – нужно не просто находиться там, где власть, но и ошибаться вместе с власть имущими, и быть проходимцем, если того требует статус. Если ты не принадлежишь к "своим людям", если ты посторонний – это некое личное достижение и похвала самому себе; так поступают только лучшие. Независимо от того, идет война или нет, мы одновременно и в равной мере находимся вне происходящих событий и внутри их.

Любовь к стране в условиях демократии имеет странный оттенок. Каждый волен любить Америку сильно или слабо, либо любить ее такой, какая она есть, либо бросить ее, или вовсе не любить. Каждого все больше и больше переполняет чувство благодарности – особенно в напряженное время – в отношении Первой поправки к Конституции, в отношении самой Конституции, которая настаивала на возможности вносить поправки, в отношении возможности произносить вслух все то, что мы не хотели бы, чтобы было произнесено вслух. Несколько лет назад один неуравновешенный игрок бейсбольной команды высшей лиги, пожаловался, что нет больше сил ездить в нью-йоркском метро, битком набитом живущими на пособия неработающими матерями с маленькими детьми, гомосексуалистами и иммигрантами. Все возмутились: "Он не должен так говорить". Вся прелесть нашей системы как раз и заключается в том, что он может так говорить – более того, при желании он даже может растоптать наш государственный флаг, а нам будет крайне неприятно слышать и видеть все это. Но мы должны все это терпеть. Первая поправка была принята для каждого – и в первую очередь для болванов.

Произойти может все что угодно. Таков был урок 11 сентября. Где вы были 11 сентября? Более того, где вы были 10 сентября? Внезапные движения жизни, вроде движений свободного разума, остаются вне нашего контроля. Сам патриотизм в свободной стране находится вне контроля – гнев, печаль, сочувствие, взаимная благодарность, критика, неуверенность в себе, радость, склонность к мечтаниям и личная независимость. То, что может произойти со страной, может произойти и с умонастроением, особенно в стране, которая вся создана из умонастроения. Если бы мы дошли до осознания этого, мы бы поняли, что свобода – более трудное и сложное явление, чем мы привыкли думать.

К апрелю-маю страна вряд ли продолжала думать об Афганистане или Усаме бин Ладене – прошло несколько месяцев с того момента, когда мы в последний раз видели его по телевизору. Сценарий оруэлловского 1984 года не сбылся; нас не подмяло под себя правительство. Дело не в том, что мы забыли нашу потребность чувствовать себя в безопасности, и даже не в нашем желании покарать виновных. Но эти мысли утонули в пучине других вещей, которые влияют на нашу жизнь, в бездне других новостей. Теперь главной мишенью для террористов стал Израиль, и европейский антисемитизм восстал из мертвых. Оказалось, что гигантские корпорации являются ворами, прожигателями жизни. Рыночные котировки полетели вниз со скоростью катящегося с горы камня. Движимые алчностью, бейсболисты и владельцы бейсбольных команд собрались саботировать очередной игровой сезон.

Где мы были в нашей собственной стране? Где мы были по отношению к остальному миру? Мы не очень любим думать об остальном мире. Большой бизнес любит думать о мире как о скопище его клиентов. Но для остальных нас огромный и широкий мир просто стал местом, где где-то далеко происходят наводнения и землетрясения, тем более что Россия превратилась из источника угрозы в некое подобие нашего друга. Если бы мы больше знали о мусульманском мире, говорят нам, мы, возможно, смогли бы предвосхитить или даже предотвратить события 11 сентября. Если бы мы больше знали о наших врагах в мире, говорят нам, мы смогли бы вытащить их из нищеты и невежества в отношении нас, смогли бы поведать им, какие мы замечательные при близком знакомстве, какие мы порядочные, честные, веселые.

Тем не менее, когда патриотизм препарирует эти серьезные соображения, смысл их растворяется. После 11 сентября любой критический самоанализ оттенялся мыслью: черт с ним, с остальным миром... почему мы должны извиняться за свое существование? И если даже мы совершили достаточно грубые ошибки в истории наших международных отношений, разве они хуже тех ошибок, которые совершили страны, уступавшие нам в силе? И какая другая страна в истории, хотелось бы знать, сделала столько хорошего для остальной части голодающей, обнищавшей, разрушенной войнами планеты? Мы вступили в Боснию, хотелось бы отметить, с единственной целью – сделать доброе дело. Мусульманским государствам следовало бы помнить об этом, когда они поносят Великого Сатану (Америку).

В итоге наша настороженность к положению дел и мнениям в остальном мире, вероятно, ничуть не приблизила нас к нему – может быть, лишь в мечтах. Мы пришли к совершенно справедливому, на мой взгляд, выводу, что Америка не сделала ничего такого, что могло бы служить оправданием зверских атак на наш народ. Если просвещение может оказаться полезным в будущем, давайте все во что бы то ни стало просвещаться. Но это не имело ничего общего с безумными решениями фанатиков.

Думал ли лично я до 11 сентября, что окажусь способным на столь сильную реакцию? Не знаю. Произойти может все, что угодно. Испытания, которые выпали на долю патриотизма вследствие произошедших событий, были испытаниями, которым ежедневно подвергается свободный разум. Много дней я вообще не думал об 11 сентября, "Аль-Кайде", Ираке и даже о том, что мы находимся в состоянии войны или в чрезвычайной ситуации. Если что-то и осталось в памяти с того дня, так это картины людских страданий. Жена казненного террористами журналиста Дэнни Перла; родители Натана Росса Чапмэна, первого американского солдата, погибшего от вражеского огня в начале января – и то, насколько благородно об этом рассказывали в передачах новостей – вот это осталось в памяти.

Во многом патриотизм в Америке вращается вокруг конкретных и вполне ощутимых реалий, с которыми можно как-то обращаться, которые можно контролировать и на которые можно оказывать воздействие. Я люблю свою семью. Я люблю свой город. Более общие умонастроения и более глубокие чувства гораздо неопределеннее: они могут сами по себе меняться, расширяться, отклоняться, приходить и уходить. В нашей стране наблюдается особая разновидность нестабильности – более важная, чем богатство и власть. Мы – сознательно или бессознательно – находимся в постоянном поиске более возвышенных слов для выражения факта своего существования. События 11 сентября усилили этот поиск, и что бы ни случилось, мы будем изменяться и, быть может, улучшаться, благодаря более тщательному изучению самих себя.

В эти вечерние часы последних августовских дней солнечные лучи вспыхивают особенно ярко перед тем, как исчезнуть. Живые изгороди, уже начавшие вянуть, раньше окутываются тенью. Неподалеку ручьи вливаются в залив, который, пройдя через канал, где на сваях сидят рыбаки в ожидании удачи, расширяется и дальше соединяется с Атлантическим океаном. Я нахожусь где-то, в какой-то точке пространства и времени. Наша страна находится где-то. Мы уверены в том, что мы представляем собой нечто заслуживающее внимания для нас самих и для других, что у нас есть серьезные основания для того, чтобы выжить и одержать победу, и мы будем продолжать поиски.

¹ Мартин Дули, владелец бара, был выдуман чикагским газетным журналистом Финли Питером Данном. В конце XIX века г-н Дули, говорящий с отчетливо выраженным акцентом ирландского иммигранта (переданным в заметках Данна с помощью фонетических средств), со свойственными ему проницательностью, иронией и юмором обсуждал политические и социальные проблемы Америки со своими клиентами, тоже ирландскими иммигрантами. Назад к тексту

² Гек Финн – главный герой романа Марка Твена "Приключения Гекльберри Финна". Холден Колфилд – главный герой роман Д.Д. Сэлинджера "Над пропастью во ржи"; Рип ван Винкль – герой, в честь которого был назван одноименный рассказ Вашингтона Ирвинга. Назад к тексту