Бывает, по утрам, не совсем проснувшись, я путаю прошлое и настоящее.

Слышу, как моя малышка зовет маму, т.е. меня, но на мгновенье кажется, что это я зову маму. Слово "мамочка" до сих пор воскрешает у меня в памяти образ моей матери, и в этом слове отражается моя потребность, которая в чем-то так и осталась неудовлетворенной. Однако теперь уже "мамой" меня зовут мои дочки. Теперь уже я должна откликаться на это слово, чтобы успокоить и утешить их.

Я срываюсь с постели и бегу по дощатому полу. В этой предрассветной мгле, полуслепая - без контактных линз - я несусь, охваченная детским страхом. В голове у меня туман, сквозь который я слышу крик откуда-то из подсознания. Как-то само собой вспоминается иная семья, иное время, иной крик о помощи. Сейчас одной из моих дочерей восемь лет, а другой - шесть. Когда мне было восемь, мой ночной кошмар был настоящим - умерла моя мать.

В полумраке, окружающем меня, я мысленно переношусь в те времена и вспоминаю нашу нью-йоркскую квартиру, где жила с мамой, а потом, после ее смерти, с ее братьями - моими дядями. Мы жили вместе восемь лет.

Со стороны моих дядей это был серьезный шаг. Они жили порознь в различных районах Нью-Йорка и долго оставались холостяками. Мой дядя Лен придавал своей жизни ореол таинственности: он жил в гостиницах, по-видимому, пользовался псевдонимами и намекал даже на то, что он некий "секретный агент". В течение многих лет я была уверена, что он шпион. Став взрослой, я выяснила, что он был экономистом, который иногда подрабатывал частным сыщиком. Кроме того, он писал детективные рассказы, героями которых были люди вроде него самого - "гиганты мысли" в шляпах с широкими мягкими опущенными полями и плащах с поднятыми воротниками, которые путешествовали инкогнито из одного экзотического порта в другой.

Лен передвигался налегке. По его словам, вся его одежда умещалась в большой конверт из толстой бумаги. Когда он переезжал ко мне, то привез несгораемый шкаф с документами, а не картонные коробки с вещами. Его младший брат Гейб, который был на два года моложе Лена - ему исполнилось 38, когда он стал жить с нами - совсем не походил на него. Он любил петь и охотно играл в детские игры. Гейб пел день и ночь, но не имел ни малейшего представления о жизни в семье и домашнем хозяйстве. Женщины в округе считали обоих моих дядюшек чудаками, а то и сумасшедшими.

Скоро у нас появился четвертый член семьи - моя бабушка Етка, уроженка России. Когда она переехала к нам, ей было 80 лет, а мне в то время исполнилось восемь. У нас с ней была общая спальня, которую мы называли девичьей. Общими у нас были и ночные страхи. К бабушке Етке приходили призраки, и она просыпалась среди ночи с криком. Случалось, что ночью моей бабушке, которая родила дома пятерых детей, вдруг начинало казаться, что она только что родила и что ребенок потерялся где-то в постельном белье. В таких случаях мои дядюшки прибегали к нам и успокаивали ее.

Сегодня, если мои дочери вдруг начинают громко плакать во сне, просыпается один из тех же двух дядюшек, Лен, которому сейчас 84 года, и спрашивает: "Что случилось?". (Гейб больше не живет с нами; почти 30 лет назад он женился и уехал в Израиль.) Одного звука его голоса, который утешал меня, когда меня мучили детские кошмары, достаточно, чтобы теперь успокоить всех нас.

Сегодня, если мои дочери вдруг начинают громко плакать во сне, просыпается один из тех же двух дядюшек, Лен, которому сейчас 84 года, и спрашивает: "Что случилось?". (Гейб больше не живет с нами; почти 30 лет назад он женился и уехал в Израиль.) Одного звука его голоса, который утешал меня, когда меня мучили детские кошмары, достаточно, чтобы теперь успокоить всех нас.

Сейчас моя жизнь не только повторяет во многом мою прошлую жизнь, но и полностью воспроизводит ее отдельные моменты, вплетенные в ее историю. Основная различие, возможно, состоит в том, что казавшееся странным в конце пятидесятых годов прошлого века, теперь не выглядит таким. Когда я родилась, Америка среднего класса почти не знала семей, созданных незамужними женщинами. Моя мать обогнала свое время. В 35 лет, будучи работающей женщиной, она родила меня и стала матерью-одиночкой. Тогда ей приходилось сочинять массу небылиц, чтобы избежать неловкого положения или скандала. Но это была ложь во спасение. Она придумала легенду о моем отце. У него была такая же фамилия, как у меня, и звали его Лэрри. Он воевал заграницей и "пал смертью храбрых" на поле боя. Он был самым красивым, самым лучшим танцором и самым смелым летчиком со множеством орденов и медалей. Когда моя мама умерла, она оставила мне эту легенду и фотографию моего "отца". У меня в одной из папок до сих пор лежит этот снимок, но я стараюсь никогда туда не заглядывать. Старая фотография сейчас еще больше потускнела и больше потрескалась. И вместе с тем сначала пошатнулась, а потом разрушилась моя вера в запечатленного на фотографии человека. Теперь я не уверена в том, что это мой отец. На снимке вполне мог быть кто-то другой, но осязаемый настолько, что моя мать могла представить его в такой роли мне. Тем не менее я храню эту фотографию.

Мои дочери - приемные. Они, скорей всего, "незаконнорожденные", как и я. Обе они стали сиротами в результате неблагоприятной политической обстановки в тех странах, где они родились. В нашем кругу друзей и знакомых есть много других приемных детей,которые стали ими в силу аналогичных обстоятельств. Пожалуй, мы представляем собой новую "типичную" семью, состоящую из матери-одиночки и приемных дочерей смешанного происхождения.

Возможно, "однородная" семья также стала достоянием прошлого века. Характер некогда замкнутых семейных отношений изменился. Семья как бы открылась: люди стали принимать в семью беженцев из других стран, охваченных беспорядками. В биографиях моих девочек находит отражение история стран, выходцами из которых они являются.

Моя старшая дочь Саша родилась в первые годы после революции в Румынии. При диктаторском режиме там были запрещены все противозачаточные средства и аборты. Результатом подобной политики стали тысячи случаев нежелательной беременности. Дети рождались и отдавались на усыновление и удочерение. Печальной могла быть и история моей младшей дочери Джасмин. Она одна из 300 000 девочек, от которых ежегодно отказываются родители в Китае в связи с проводимой этой страной политикой, разрешающей супружеской паре иметь только одного ребенка. Ужас подобной политики состоит в том, что, руководствуясь практическими соображениями, люди отдают своего первого ребенка, если это девочка, в сиротский приют, в надежде на то, что следующим родится мальчик.

В 43 года я подобно своей матери стала матерью-одиночкой. Я развелась после 27 лет супружества. Почему? Произошло это по личным причинам? Разумеется, личные причины сыграли здесь свою роль. Однако здесь имеет место и более масштабное явление - распад нуклеарной семьи. Что примиряет меня с этим? Тот факт, что предпринятые моим мужем и мною совместные усилия позволили спасти двух малолетних девочек от условий, намного ужаснее тех, в которые мы, сами того не желая, поставили их в результате нашего развода. Я считаю, что наш "разрушенный" дом все-таки лучше любого сиротского приюта. Несомненно это самое лучшее и единственное убежище, которое я могу им предоставить. Ночью девочки спят вместе, обычно свернувшись калачиком в своем безмятежном детском мире. Однако, по опыту своего детства, когда я потеряла мать, - которая сегодня танцевала, а назавтра умерла, - я знаю, что безопасность иллюзорна. И только удача, - тонкая, чуть ли не прозрачная, защитная пленка - отделяет вас от беды.

Каждый раз, когда я, начиная новый день, поднимаю моих дочерей и в спешке делаю все, что мне положено делать утром, я знаю, что в спальне по коридору просыпается, или, точнее сказать, все еще бодрствует, мой дядя Лен. Он утверждает, что, никогда не спит по-настоящему, а только отдыхает. Я с детства помню, как он сидит в своем кресле. Чтобы сделать ему приятное, мы говорили тогда, что он выглядит, как памятник Линкольну, потому что Лен считал Линкольна своим героем и до сих пор сам чем-то похож на этого великого американского Президента.

Так что у моих девочек и у меня есть дома свой герой, столь же легендарный, как мой отец. В 84 года он может быстро подойти к одной или другой девочке, если они позовут его. Он дает моим дочерям то, что давал мне, -- безграничную любовь и постоянное одобрение. Он не перестает восхищаться своими двумя "самыми очаровательными" внучками. Они - самые умные, самые красивые и самые талантливые. Они пишут картины, как Пикассо, и поют, как оперные примадонны. Они в сердце дядюшки Лена.

Каждая семья имеет свои особенности. И наша семья не исключение. У нас свой язык любви, свои обычаи, свои песни. Однако цели семьи остаются прежними - забота о детях, участие старшего поколения в жизни семьи и потребность друг в друге. И жизнь идет своим чередом: мы поем, рисуем и украшаем свой дом чем-то личным. Под нашей крышей живет три поколения - это тоже от моей прошлой семьи.

Несмотря на то, что моя бабушка часто вела себя как моя младшая сестра, - скажем, тайком носила мои украшения и даже мои платья - она также учила меня, как сказать по-русски "я тебя люблю". Мы вспоминаем ее каждый день. Она была миниатюрной женщиной, глаза у нее блестели, как кофейные зерна. Она была похожа на дядюшку Лена сейчас и проявляла исключительную ясность мысли, несмотря на свой возраст. Однажды ночью она схватила меня за руку и четко произнесла: "Моя жизнь уходит, как сон".

Я думаю об этих словах, когда бегу в комнату моих дочерей. Я бегу быстро, стараясь опередить их страхи и принести им то единственное утешение, которым могу успокоить ребенка, утешение, приносимое своим детям всеми родителями во все времена: "Не плачь -- мама с тобой".

----------

Лора Шейн-Кэннингэм, автор биографической повести "Место в деревне", романа Приготовления ко сну и других произведений. Авторское право © 2000. "Херст корпорейшн". Печатается с разрешения журнала Харперс базар.

К началу страницы  |  к началу журнала  |  Электронные журналы  |  Домашняя страница